7 дней рождений в этом месяце, 6 в следующем, плюс Новый год и январский марафон из 5.  Вчера все началось. 
«Никто так и не разгадал моего секрета. Вместо селедки под шубой я спрятала СКУМБРИЮ!» - засыпая, прошептала именинница.

   Закуток за шифоньером. Анна сидела на письменном столе и наматывала шерстяное покрывало на промокшие ноги, ей так хотелось прийти сегодня, что стало совсем не жалко тряпичные босоножки в дождь. Она молчала и думала, как же славно, что она пришла, она будет приходить всегда – всегда! Далековато, конечно, но если станет дальше, что делать, придет. Георг принес таз с горячей водой. Анна воды не любила и потому с неохотой парила ноги, дула на кипяток изо всех сил и макала в него жухлый лист орешника, сорванный по дороге. Георг смотрел на нее. «Что если она больше никогда не придет?» - испугался он и отрубил ей голову.
    Он держал Голову прямо перед собой: Анна. Только она никуда не денется. Счастье в его руках.
    Георг казался несуразным, смешным и робким, до того она похорошела: ничего лишнего! Широкое лицо, кромка русых волос по овалу: Анна делала хвост и завязывала его узлом, а Георгу нравились распущенные волосы, и Голова носила именно так. Понемногу исчезал румянец, что тоже было к лучшему, яркие щеки смотрелись простовато: Анне не хватало утонченной бледности. 
Высокие молочные скулы, спокойные губы, веки чуть приподняты. Георг где–то чувствовал себя скульптором, но больше влюбленным молодым человеком.
    Место для Головы было подобрано отменно: ее постаментом, троном, смотровой площадкой стала крышка рыжего лакированного пианино, откуда несложно было рассмотреть каждый уголок комнаты. Пройти мимо Головы и не заметить ее никак бы не вышло! Потому она заседала в мыслях и делах Георга, пока тот находился дома. Он приносил ей сладости и белый чай с османтусом, читал сказки, раз или два в неделю они смотрели диафильмы. Вечерами жглись толстые и тонкие свечи, свет плясал, нагревая взгляд Головы до комнатной температуры.
    Ближе к зиме Георг стал возвращаться позднее, раньше ложился спать, целиком забираясь под плед. Иногда сплетничал о соседях, потому что не судачить о Финстерах было невозможно! Маргарет Финстер разводила на окошках герань, только подумать! Семюэль Финстер помогал Маргарет Финстер разводить герань! Они очумело носились с цветочными горшками: удобряли, покармливали, даже разговаривали с ростками! Ну надо же! Георг обкладывался книгами, воздвигал из них горы и стены - много работы, милая Голова.
    Голова ветшала с каждым днем, а ему казалось, что она устала, он ей наскучил. Георг принялся таскать ее в парк, дарил духи и заколки. Она не благодарила.
    Он орал, что она ничегошеньки не ценит, не говорит ему о своих чувствах и даже не называет по имени, только недовольно смотрит стеклянными глазами и выматывает ему душу. В довершении ко всему третьего декабря Голова не поздравила Георга с днем рожденья. Он ждал до полуночи, а потом переставил Голову в шкаф, в отделение с папиросной бумагой и контурными картами, к книжным полкам он, как и раньше ее не подпускал.
    Теперь он мог часами смотреть на закрытую дверцу шкафа и обливаться слезами: «Как же ты могла?»
    Георг попробовал себя пожалеть и решил, что кто – то должен его спасти. Тут он вспомнил про тело. От Головы должно было остаться тело! Мягкая, нечеткая фигура… Где? Где, спрашивается?! Неужто кому понадобилось: неприглядное, рыхлое… Красивых что ли мало?! А это – его!
    Когда Георгу становилось грустно и безысходно, он играл в пудинг с Анниной грудью, зарывался в складки ее живота и засыпал до лучших времен.
    Последнюю надежду Георг искал тщательно, проверив чемоданы и ящики, трижды заглянув в ванную. Оттого как ее руки обнимали, жить становилось посильнее: ее ладони пахли спокойствием, Анна втирала в них… Да что там, тело не нашлось, Георга не спасло.
    Впрочем, не исключено, что он обзавелся новой Головой. Не знаю.